Глава 4. Когда ранним вечером я пришел в бар Мадам Кото, он был еще закрыт  

Глава 4. Когда ранним вечером я пришел в бар Мадам Кото, он был еще закрыт

Когда ранним вечером я пришел в бар Мадам Кото, он был еще закрыт. Я постучался, но никто мне не открыл. Я немного подождал. Мужчина на одной ноге и на костылях, сделанных из живых веток, подошел ко мне.

– Закрыто, да? Она его заперла? – спросил он.

– Не знаю.

– Обидно, – ответил он.

Его волосы были в песке, лицо искажено так, будто однажды он стал свидетелем великого зла. Обрубок ноги был замотан в грязное тряпье. Он посмотрел на доску объявлений, сплюнул и побрел прочь. Я пошел на задний двор. Там горел костер. Котел Мадам Кото с перечным супом вовсю кипел. Поднимающийся от него пар был похож на измученного джинна. Вдали, в зарослях буша было скрыто массивное тело Мадам Кото. Сначала я подумал, что она занята чем‑то интимным, и посмотрел в другую сторону. Но когда я взглянул снова, она уже была на ногах и изучала белые бусы, которые зарыла в землю ночью и сейчас отрыла. Она появилась из буша с острой мотыгой в одной руке и белыми бусами в другой.

– На что ты так смотришь? – грубо спросила она, пряча бусы.

– Ни на что.

Она поспешила в свою комнату.

Когда я увидел ее снова, белые бусы висели на шее. Она подошла к огню и бросила в котел нужные специи. Суп издал любопытный свист, почти протестуя, но вскоре бодро забулькал в своем котле. Затем из него пошла пена и перевалила через край, почти затушив огонь. Мадам Кото сказала супу:

– Уймись!

Огонь притих. И к моему удивлению суп успокоился, как будто он и не кипел.

– Бар закрыт? – спросил я.

– Да.

– А что случилось?

Она ничего не ответила. Суп вновь забурлил. Из котла повалила зеленая пена, суп забурлил как‑то уродливо, клейкими пузырями, и когда пузыри стали лопаться, в воздухе поплыли сильные ароматы.

– Что вы кладете в суп?

– Демонов, – ответила она, смотря на меня пристально.

– Чтобы привлечь посетителей?

Она снова уставилась на меня, и в глазах ее горело любопытство.

– Откуда у тебя эти мысли?

– Ниоткуда.

– Так почему ты спрашиваешь?

– Просто спрашиваю.

– Не задавай так много вопросов, понял?

Я кивнул.

– Ты голодный?

Да, я был голодный, но я сказал: «нет». Она манерно улыбнулась, что не сделало ее менее пугающей, и сказала:

– Смотри за супом, я скоро приду.

Она пошла в направлении своей комнаты и как только она ушла, горшок зашипел и стал переполняться.

– Уймись, – сказал я.

Суп забурлил и мощная волна пены перелилась через края. Прежде чем я смог что‑то сделать, пена полностью затушила огонь, замочила дрова, и суп потек зеленым ручейком по песку.

– Мадам Кото! Огонь погас, – позвал я ее.

Она вернулась, посмотрела на огонь, увидела, что суп окрашивает песок в цвет прелой травы, и сказала:



– Что ты с ним делал?

– Ничего.

Она наклонилась и вновь разожгла огонь, подув на дрова. Я смотрел на мягкие складки на ее шее. Она встала.

– Не трогай его, – сказала она и уже была готова пойти к себе, когда мы вдруг услышали какой‑то шум у входа в бар.

Двое мужчин, один толстый, с перебинтованной шеей, другой солидный, опирающийся на синюю трость, стучали в дверь бара.

– Мадам, вы еще не открыты? Мы хотим отведать пальмового вина и вашего знаменитого перечного супа.

– Пока закрыто. Приходите позже.

Они были явно разочарованы и, сказав что‑то про то, как люди несерьезно относятся к своему бизнесу, ушли.

– От таких жди только бед, – сказала Мадам Кото и ушла к себе принять свою обычную ванну, прежде чем начнут стекаться вечерние посетители.

* * *

Я смотрел за супом. Мне стало очень жарко от огня и адского солнца. Мне надоел этот суп. Он кипел довольно ровно. Он больше не бурлил и, кажется, в нем уже не осталось демонов. У бара то и дело появлялся какой‑нибудь нетерпеливый посетитель и принимался колотить в дверь, и мне приходилось идти и говорить ему, что бар еще закрыт. Было видно, что у них сильно пересохло в горле и языки только что не свисали на плечи, когда они смотрели на меня. Вскоре я убедился, что с супом больше ничего не случится, и вышел прогуляться по просекам охладить свой пыл.

Медленно, но верно, день за днем и месяц за месяцем, вырубали просеки. Заросли выжигали, высокую траву срезали, пни выкорчевывали. Район менялся. Места, где росли густой буш и низкие деревья, становились открытыми пространствами с мягким речным песком. Я слышал звуки где‑то работающих землечерпалок, разных машин, которые строили дороги, вырубали леса, и песни, которые запевали в такт рабочие, напрягая мускулы. Каждый день район становился немного другим. Дома возникали там, где еще недавно был лес. Там, где вчера дети играли в прятки, сейчас лежали кучи песка и стояли фундаменты домов. На деревьях висели знаки и доски объявлений. Мир менялся, и я шел и гадал, есть ли в нем хоть что‑то постоянное.



Много времени ушло у меня на то, чтобы дойти до леса. Казалось, что сами деревья отступили, чувствуя, что они проигрывают спор с человеческими существами. Чем дальше я шел, тем больше я замечал перемен. Земля везде была покрыта белым песком. Тут и там лежали груды битых кирпичей с цементом. Дальше по дороге попадались кучи сухих экскрементов. Их запах входил в состав воздуха. Я встал под поникшим бамбуковым деревом и передо мной возник кот. Он посмотрел на меня и пошел в лес. Я последовал за ним, и мы подошли к вырубке, усеянной листьями и всходами каучуковых деревьев. Здесь было очень прохладно, и казалось, что так пахнет тело Великой Матери. Перешептывались насекомые и вокруг голосили птицы. Пробежала антилопа со своим выводком. Я лег и уснул. Я спал не долго, когда услышал свое имя, разносящееся эхом по лесу. Я вспомнил о Мадам Кото и поспешил в бар. Когда я пришел на двор, пламя уже было погашено, и горшок передвинут с очага на пол. Мадам Кото вышла из своей комнаты, и я сказал:

– Я думал, вы моетесь.

– Моюсь? С чего это? Где ты был?

– Играл.

– Где?

– На просеках. Я думал что вы…

– …моетесь. Пошли!

Я последовал за ней. Она открыла заднюю дверь бара. В баре посветлело, и со столов начали разбегаться ящерицы. Скользкий геккон вскочил на стену. В баре был страшный беспорядок. Его было почти не узнать. На полу растеклась рвота, скамейки разбросаны и перевернуты, столы сдвинуты со своих мест, везде валялись рыбьи и куриные кости, разлитое пальмовое вино дурно пахло и над ним летали мухи, по стенам ползали колонны муравьев. Все помещение выглядело разоренным. Оно напоминало ограбленный и обезлюдевший рынок.

– Что произошло? – спросил я.

– Такие вот клиенты, – коротко ответила Мадам.

Мы принялись наводить уборку. Я подмел пол и смел всех муравьев. Мы передвинули столы. Она посыпала песком рвоту и вымела ее во двор. Мы переставили скамейки. Я побрызгал пол водой и снова все подмел. Те места, куда помочился сумасшедший, все равно остались зеленоватыми. Косоглазые духи исчезли. Когда мы двигали столы, Мадам Кото пукнула. Я был потрясен этим внезапным неприличным звуком. Она и виду не подала, что я заметил. Она побрызгала раствором на места, где была рвота и затем открыла входную дверь, чтобы вошел свежий воздух. И только потом пошла мыться.

Ветер так и не вошел в бар, было очень душно и чувствовалось зловоние Мадам Кото. Я вышел прогуляться и когда вернулся, этот запах прошел. Я сидел в своем углу, пока Мадам Кото воевала со своими калабашами и тыквинами. Какие‑то ее подруги пришли повидаться с ней по пути с рынка.

– А вот и муженек моей дочери, – сказала одна из них, пройдя мимо меня с подносом на голове.

На дворе они судачили о политике, о громилах в политике, о том, как начальники и бизнесмены сорят деньгами, устраивая праздники и вечеринки. Мадам Кото покормила их, они помолились за ее процветание и ушли. Их голоса, удаляясь по улице, звучали низко и сладко.

* * *

Спустился вечер, но бар все еще оставался пуст. Никто не пришел; я заснул и проснулся из‑за ящерицы, которая упала со стены. Я встал и увидел мужчину, сидевшего за столиком. Один глаз у него был провален, и нижняя губа была неестественно толстой. Он говорил тяжелым медленным голосом, словно слова были слишком объемны, чтобы легко скатываться с его большой губы.

– Значит, так вы обслуживаете клиентов? – спросил он.

Я позвал Мадам Кото. Она пришла, и человек сказал:

– Не пришли ли еще мои друзья?

– Какие такие друзья?

– Мои друзья.

– Никто еще не подошел. Вы хотите пальмового вина?

– Я буду пить только, когда придут мои друзья. У них все деньги.

– Я могу обслужить вас, – сказала Мадам Кото, – а когда они придут, то они заплатят.

– Я лучше подожду, – настоял мужчина.

Мадам Кото ушла. Мужчина сел прямо. Затем он закрыл свой единственный хороший глаз, заплывший глаз был открыт. Вскоре мужчина заснул и начал храпеть.

Некоторое время я внимательно смотрел на него, пока не услышал, что в баре вдруг стало полно народа. Я огляделся, и не увидел никого, кроме мужчины. Но бар был заполнен пьяными голосами спорщиков, смехом, едкой бранью и неудержимым весельем сильно пьющих людей. Я пошел и сказал об этом Мадам Кото.

– Чушь! – ответила она, следуя за мной.

Но когда мы пришли, эти голоса уже материализовались.

– Полно народа, – ответила она, изучая меня.

Я был удивлен; но когда я присел, мое удивление перешло в изумление. Люди в баре были страннее, чем когда‑либо мне доводилось видеть. Группа, рассевшаяся вокруг человека с заплывшим глазом, выглядела почти как он сам: заплывшие глаза и большие губы в кровоподтеках. Сначала я подумал, что все они боксеры. Затем я заметил, что у двоих из них только по одной руке, а у первого человека на руках по три пальца. На каждом из них он носил кольцо. Они говорили громко, но их голоса были непропорционально мощными по сравнению с движениями губ.

Напротив них сидели двое мужчин, одинаково одетые в агбада* из материи с отпечатанными рыбами. Оба они носили кепки и очень темные очки. Я был уверен, что они слепые, но они разговаривали и жестикулировали так, будто имели перед глазами нормальную картину. Мужчина за другим столиком сидел в одиночестве. У него на руке не было больших пальцев, и его голова, удивительно искривленная, как клубень ямса, была совершенно лысой. Он носил наручные часы, которые громко тикали, и когда он зевнул, я увидел, что у него нет зубов, несмотря на то, что выглядел он очень молодо.

* Агбада – нарядная мужская одежда.

Неподалеку от него сидела женщина, чья кожа была скорее цвета индиго, чем темно‑коричневой. Женщина обнажила плечи, не улыбалась и не разговаривала.

Мадам Кото пришла обслужить этих людей.

– Вот мои друзья, – сказал человек с заплывшим глазом.

– Откуда вы родом? – спросила Мадам Кото.

– Отсюда. Из этой страны, из этого города. Здесь мы живем, здесь мы умрем.

Как только он закончил говорить, в бар вошли два альбиноса. Они были в веснушках, с зелеными глазами, и довольно красивые. Их глаза то открывались, то закрывались, словно они не выносили света. Когда они вошли, компания поприветствовала их. Они улыбнулись и заняли места напротив беззубого молодого человека.

– Что вы хотите заказать? – спросила Мадам Кото.

– Пальмовое вино, естественно, и ваш знаменитый перечный суп, – сказал первый человек.

Мадам Кото ушла, чтобы принести вино и суп. В ее отсутствие зашли очень высокие мужчина и женщина. У них были очень длинные ноги, довольно короткое тело, маленькие головы и такие крошечные глаза, что я смог различить их светящиеся точечки, только когда они близко подошли ко мне. Они какое‑то время стояли прямо надо мной, и затем, как комические актеры, склонились ко мне, держа прямо свои ноги, и сказали голосами, которые могут быть только у детей:

– Пожалуйста, мы хотим немного перечного супа.

Я побежал и рассказал о них Мадам Кото.

– Оставь меня, я приду!

Я вернулся. Высокая пара сидела за моим столиком. Они сидели прямо и их ноги неуклюже устроились под столом, и я заметил, что у них самые длинные шеи, какие мне только доводилось видеть у людей.

– Вы политики? – спросил я.

– Что? – спросил мужчина детским голоском.

– Политики.

– А что это такое?

– Вы не политики, – сказал я, закрывая тему разговора.

Они продолжали смотреть на меня, и я увидел, что лица у них очень смущенные. Я пытался сидеть рядом, не замечая их, но женщина вынула перо из своей юбки и протянула мне.

– Нет, спасибо, – ответил я.

Она улыбнулась и засунула перо обратно. Мадам Кото появилась с тыквинами пальмового вина, и голоса причудливо взвились в общем ликовании. Я взял у нее стаканы и чашки и раздал их. Когда я поднес чашки людям в темных очках, один из них схватил меня за руку и спросил, как меня зовут.

– Зачем вам?

– Ты нам нравишься. Мы хотим взять тебя с собой.

– Куда?

– Куда угодно.

– Нет.

– Да.

Я попытался вырвать руку, но хватка была очень сильная и костистые пальцы вдавились в мою плоть.

– Нет.

– Да.

Я снова потянул руку, она посинела и стала кровоточить. Я закричал, но голоса в баре были такие громкие, что они полностью перекрыли мой крик. Я нанес удар ногой, промахнулся и поранил большой палец о ножку стола. Затем я вцепился ему в лицо и сорвал его очки. Оба его глаза были совершенно белые. Должно быть, они были сделаны из молока. Они были белые, чистые и неподвижные, как будто они, не сформировавшись, застряли в пустых глазницах.

Я открыл рот, чтобы закричать, но мужчина засмеялся так громко и его рот был такой черный, что я застыл, не издав ни звука. Я не мог двинуться. Я почувствовал себя прикованным, как будто заживо ощутил трупное окоченение. Затем острая боль прошла у меня по спине и закончилась в голове, и я проснулся, обнаружив себя в своем обычном углу, напротив высокой пары с маленькими глазками, смотревшими на меня. Все остальные пили. У всех посетителей на столах стояли дымящиеся котелки с перечным супом. Посетители медленно пили и разговаривали странными голосами.

Двое мужчин‑альбиносов продолжали ерзать на месте и резко дергаться, казалось, им мешают их тела. Альбиносы молчали. Молчал и беззубый человек. Все смотрели на меня. В бар зашли другие посетители: человек с головой, как у верблюда, женщина с ужасно деформированными бедрами, человек с белыми волосами и карлик. Женщина несла на спине большой мешок, который она отдала альбиносу. Альбинос развязал мешок, встряхнул его, так что поднялись облака пыли. Они упорно на меня смотрели и потом спрятали мешок под стол.

Четыре человека, которые только что пришли, искали места, чтобы сесть, и сгрудились возле моего столика. Мне пришлось уступить им стол. Я взял маленький табурет, сел рядом с глиняным котлом и стал наблюдать за переполненным баром.

Мадам Кото в своем ожерелье из белых бус излучала силу. Вечер густел, и она становилась все более темной и величественной, в то время как клиенты начали распоясываться. Ничто ее не задевало, даже то, что мужчины начали к ней приставать. Первый человек с большим глазом, который все распухал, пока он пил, как будто этот глаз был желудком, сказал ей:

– Мадам, идите сюда и сядьте мне на колени.

– Давайте посмотрим, сможете ли вы удержать стакан вина, прежде чем вы удержите меня, – ответила она с достоинством.

– Эта мадам слишком гордая, – сказал другой из этой компании.

– Гордая и сильная, – ответила она.

– Присядьте ко мне, давайте поговорим о женитьбе, – сказал человек с головой, похожей на клубень ямса.

– Женись на себе.

– Так вы думаете, что я недостаточно мужчина? – спросил первый человек, протягивая к стакану вина свои три пальца.

– Нет, – ответила она.

Бар загрохотал от странного иронического смеха. Мужчина в темных очках смеялся больше всех и барабанил по столу.

– Наверное, этот мальчик – ее муж, – сказал другой мужчина, отставляя свой стакан и потирая его.

Его белые глаза не двигались. Они были похожи на птичьи, и я не мог сказать, на что они смотрят.

– Это мой сын, – сказала она.

– Это правда?

– Да.

– Не могли бы вы нам его продать?

Внезапно бар затих. Мадам Кото уставилась на мужчин в темных очках. Все остальные посетители осторожно за ней наблюдали. Затем она повернулась ко мне, и глаза ее засветились от любопытства.

– Зачем?

– Чтобы мы взяли его с собой.

– Куда?

– В разные места.

– За сколько?

– Столько, сколько вы захотите.

– У вас что, так много денег?

– Очень много.

Тишина в баре стала абсолютной. Затем засмеялся карлик. Он блеял, как козел. Высокий человек с маленькими глазками тоже засмеялся. Его смех звучал, как крик гиены.

– Назовите свою цену, Мадам.

Мадам Кото посмотрела на посетителей, как будто видела их в первый раз.

– Кто‑нибудь еще хочет пальмового вина?

– Пальмового вина! – закричали все в унисон.

– И перечного супа!

И они снова разразились смехом, продолжая горлопанить, как будто ничего не произошло.

Мадам Кото обслуживала их, и они ели, пили, и все им было мало. Они выпили уйму вина и не захмелели. Они сидели, попивая вино и разговаривая, словно вино – это вода. Напились только двое в темных очках. Они продолжали потирать свои полупустые стаканы. Один из них даже достал свой глаз, протер его, подул на него, утопил в пальмовом вине и вставил обратно в красную глазницу. Затем он снова надел очки. Посетители грызли и глотали куриные кости. Они ели и пили так много, что Мадам Кото стала приходить в отчаяние. У нее вышли все запасы еды и питья, а вечер еще не стал ночью. Она бегала взад‑вперед, разожгла новый огонь, давала торопливые распоряжения по поводу пальмового вина, и в это время ко мне подошел карлик. Заразительно улыбаясь, он сказал:

– Возьми это. Тебе это пригодится.

Он протянул маленький перочинный ножик. Я положил его в карман и забыл о нем. Затем карлик вышел на задний двор. Я слышал, как он писает в буше. Он вернулся, улыбаясь, и затем без единого слова вышел, не заплатив. Я сказал об этом Мадам Кото, и она спросила:

– Какой такой карлик?

Я пошел обратно в бар и сел. Высокий человек сказал:

– Пойдем с нами.

– Куда?

– Я возьму тебя в путешествие вокруг света. Пешком. Все свои путешествия я совершаю пешком. Как верблюд.

– Нет.

– Если ты не согласишься, мне придется взять тебя силой.

– Ты не сможешь.

Он улыбнулся. Женщина тоже улыбнулась. Я решил, что они более пьяные, чем я думал, и перестал обращать на них внимание.

В баре было столько людей, что не осталось ни одного свободного места. Некоторые сидели на полу. Меня столкнули с моей табуретки. Запахи в баре стали странные и невыносимые – запахи трупов и дождя, орегана, манго и гнилого мяса, запахи благовоний и козлиной шерсти. И затем внезапно я понял, что не понимаю ни слова из того, о чем говорят посетители. Они разговаривали так, как будто давно знали друг друга. Они говорили на иностранных языках и то и дело показывали на фетиш Мадам Кото. Казалось, он их развлекал. Затем они пристально смотрели на меня, что‑то высчитывали на пальцах, смеялись, пили, успокаивались, и снова смотрели на меня.

Вошла Мадам Кото и объявила, что ее запасы вина и еды закончились. Она потребовала, чтобы они заплатили и покинули бар. Посетители хором выразили неудовольствие.

– Платите и уходите, – сказала Мадам Кото. – Заплатите и уходите. Бар закрывается на ночь.

Никто не удостоил ее вниманием. Ее терпение иссякло, и она порывисто вышла из бара. Голоса зазвучали еще громче и развязнее. Раньше я слышал только голоса прежде, чем появились люди. Теперь я слышал голоса, и, осмотревшись вокруг, не нашел посетителей. Не веря своим глазам, я закрыл их, и, когда открыл снова, бар был пуст и в то же время шумел как никогда. Оставались только два альбиноса и одна красивая женщина, которую я не заметил раньше. На дальнем столе лежали две пары темных очков. Первый, человек с распухшим глазом, его компания, похожая на него, высокая пара и два человека с белыми глазами, все куда‑то исчезли. В самом баре стало тихо, все примолкло за исключением ветра, едва посвистывавшего под потолком, как будто где‑то прошел ураган, оставшийся незамеченным.

– Куда все ушли? – спросил я альбиноса.

Прекрасная женщина улыбнулась мне. Альбинос завертелся, заерзал, встал на ноги и открыл мешок. Женщина сбила меня с толку своей улыбкой. Альбинос вдруг набросился на меня и накрыл мешком. Я боролся и сопротивлялся, но они мастерски затолкали меня в мешок и завязали его, поймав меня, как зверя. И пока я отбивался руками и ногами, я слышал все звуки мира, голоса всех людей, которые были в баре. С воодушевлением они говорили на нелюдских языках, словно размечая карту похода в далекие земли. Охваченный страхом, неспособный двигаться, окруженный темнотой и трупными запахами мешка, я закричал:

– Политики! Политики украли меня!

Но голос мой был еле слышен, как будто я кричал во сне. И даже если бы я закричал громовым голосом, никто бы меня не услышал.

Они пронесли меня по многим дорогам, неся за плечами в мешке. Они переворачивали мешок на грудь, передавали с плеча на плечо, и мешок все сильнее и сильнее сжимал меня. Я слышал грохот грузовиков и машин, беспорядочный рыночный гвалт. Все время я пытался освободиться, как пойманный зверь. Но чем больше я боролся, тем туже они стягивали мешок, пока у меня и вовсе не осталось свободного места, чтобы развернуться. Мои ноги были рядом с головой, и шея была согнута так, что вот‑вот могла сломаться. Я не мог дышать и боролся уже со своей паникой, которая накатывала на меня волнами. Пустота смерти предстала передо мной. Я закрыл глаза. Когда я их открыл, ничего не изменилось. И я уснул странным сном, в котором фигура нашего короля, в золотом великолепии, возникла передо мной и тут же исчезла. Духи‑спутники запели у меня в ушах, приободряя меня тем, что скоро я к ним присоединюсь. Я не мог избавиться от их пения и сам не был уверен, что хуже: быть завязанным в мешке и унесенным незнакомыми людьми в неизвестном направлении, или слушать, как духи‑спутники оркеструют мои испытания своими сладкими и мучительными голосами.

Когда мои силы иссякли, и я уже ничего не мог делать, я воззвал к нашему великому королю и сказал:

– Я не хочу умирать.

Я еще не успел закончить, как фигура короля снова возникла передо мной; у него было лицо карлика. Я перестал слышать звуки снаружи, кроме разбивающихся волн, струящейся воды и причитания птиц. И вдруг вспомнил о перочинном ножике, который подарил мне карлик. Я обыскал свои карманы, обыскал мешок, но не смог ничего найти. Мой страх стал невыносимым. И затем пришло спокойствие. Я сдался. Я принял свой жребий.

В мешок сочилась вода. Я подумал, что меня забрали в подводное царство, где, говорят, живут особые духи. Пока я пытался выплюнуть воду изо рта, я почувствовал, как что‑то твердое, словно замороженная рыба, стукнуло меня по голове. Это был перочинный ножик. Не теряя времени, я начал разрезать мешок. Ткань была очень грубой, и хотя вода немного смягчила ее, у меня ушло немало времени, чтобы разрезать мешок, и когда я сделал это, мир снаружи был черен, как на дне колодца. Я упал в воду с брызгами.

– Мальчик убежал! – донесся крик.

Было очень темно, река была самой ночью, вода обжигала холодом. Я, не двигаясь, скрывался под водой. Затем почти беззвучно я поплыл назад к берегу, чувствуя себя в своей стихии.

Я продирался через камыши и болотные тигровые лилии, переступал через перекрученные корни мандрагоры, кишащих угрей, и когда ступил на мягкий илистый песок, я побежал, что есть мочи, и вскоре достиг главной дороги. Было очень темно; я был голодный, мокрый, потерянный и вокруг себя слышал голоса, порочные голоса моих духов‑спутников, завывающих в печали. Я бежал до тех пор, пока дорога не стала рекой из голосов, и каждое дерево, машина или человек стали говорить со мной, коты перебегали мне дорогу, а люди со странными ночными лицами понимающе смотрели на меня. На перекрестках на меня свирепо оглядывались какие‑то встречные люди, и казалось, они вот‑вот набросятся на меня. Всю ночь я ото всех спасался бегством.

Дорога была бесконечной. Одна дорога вела к тысяче других, на повороте она превращалась в тропинку, которая выводила на грязный тракт, который становился улицей, заканчивавшейся авеню, и потом заводила в тупик. Везде посреди старого мира возносился к небу мир новый. Рядом с лачугами и цинковыми хибарами высоко и неприступно вырастали небоскребы. Строились мосты; полуотстроенные эстакады были похожи на лестницы в небо или на видения будущего, когда автомобили будут уметь летать. Строящиеся дороги были запружены тяжелыми машинами. Тут и там прямо под звездами спали ночные сторожа, повесив тусклые лампы – свое единственное земное освещение.

Луна была круглая и большая и казалась лицом грозного короля. Меня утешало ее присутствие. Во мне рос ужасный голод по осмысленному направлению, по маминому лицу и запахам Папы. Я проходил мимо керосиновых ламп дремлющих уличных торговцев.

– Маленький мальчик, куда ты идешь в такое время? – часто спрашивали они меня, но я никому не отвечал. Я все брел и брел, пока мои босые ноги не покрылись ранами. И затем, идя во мраке потерянности, я увидел перед собой рассеяный свет – крошечную луну размером с человеческую голову. Я пошел за ней, и она вела меня по многим дорогам. И когда я пришел в район, который был мне чем‑то знаком, ноги отказались мне служить, и я упал прямо на дороге. Я подполз к ближайшему дереву и между его гигантских корней, которые вздымались над землей, заснул под присмотром убывающей луны. Меня донимали москиты. Навязчивые муравьи жалили ноги. Но я все это проспал, видя во сне пантеру.

Когда я проснулся, луна все еще была в небе, как призрак, который отказывался уходить под напором дневного света. Занималась заря. Надо мной с озадаченными лицами стояли несколько человек.

– Он не мертвый! – закричал один из них.

Я быстро встал; они пошли на меня, широко раскинув руки, и я бросился бежать от них. Занимался рассвет, я бежал вместе с солнцем, скакавшим по небу. Воздух становился жарче, песок под ногами стал теплым; женщины в белых балахонах из новых церквей Африки звенели в колокольчики и кричали спящему миру, что он должен пробудиться и покаяться. Я миновал пророков, выходивших из леса с росой и листьями на волосах, в их бородах запуталась паутина, в глазах их стояли видения. Я прошел мимо волшебников с мачете, поблескивавшими на утреннем солнце, они приносили на заре в жертву красных петухов, быстро бормоча на неисхоженных тропинках заклинания в рифму. Также я проследовал мимо рабочих, которые рано проснулись и с лицами, подернутыми сном, шли через туман, уничтожаемый солнцем, к своим гаражам и автобусным стоянкам.

Мои ступни бодро переступали по тропинке. Роса омыла мне лодыжки. Голод иссушил губы. Торговцы новостями трубили сквозь зарю на своих рожках, объявляя просыпавшемуся миру о недавних скандалах на арене политического насилия. Трудолюбивые женщины города, неся на головах корзины ароматных перченых кушаний, разжигали аппетиты мира своими сладкими голосами. Дорожные черви лакомились кровавыми порезами моих ног.

Я подошел к знакомому месту; страстно муэдзин призывал к молитвам исламский мир. Я свернул за угол и пошел по тропинке, и когда она превратилась в большое шоссе, ко мне побежали трое мужчин в голубых халатах. Я прыгнул в буш, побежал между деревьев и крикнул в лес, который ответил мне эхом. Птицы вспорхнули с веток, и стайка слетела с верхушки дерева. Я оставил позади мужчин, но продолжал свой бег, так как мне казалось, что мир полон существ, которым по разным причинам от меня что‑то было нужно.

На лесной дорожке я внезапно наступил на тарелку с дорожными жертвоприношениями. На блюде были разложены большие куски жареного ямса и рыбы, тушеные улитки, политые пальмовым маслом, рис и орехи кола. Осколки тарелки и маленькие косточки застряли в моих ступнях. Потекла кровь. Я был такой голодный, что съел все, что было отдано в жертву дороге, но через какое‑то время живот у меня свело, и меня окружили видения дорожных духов, голодных и раздраженных. Мои ноги продолжали кровоточить, и кот с золотыми глазами шел по следу моей крови. Меня преследовали галлюцинации. Я шел по битому стеклу, по горячему песку тропинок в буше, по горячему гудрону нового шоссе.

Мне казалось, что все дороги были наделены жестоким и безудержным воображением. Дороги множились, самовоспроизводя себя, разветвляясь во все стороны, замыкаясь на себя, как змеи с хвостом во рту, закручиваясь в лабиринты. Дорога для меня стала самой жуткой галлюцинацией – ведя по направлению к дому, как выяснялось затем, вела от дома, это была дорога без конца с большим количеством знаков и без направления. Она стала моей мукой, моим бесцельным странствием, и я обнаружил, что я иду лишь для того, чтобы понять, где она кончается, где у дороги конец.

Наконец я вышел к месту, где, мне казалось, кончались все пути. На дорогу было свалено дерево ироко. Дерево было гигантским, а его пень – сучковатый и суровый – походил на лица древних воинов. Казалось, что в конце всех дорог лежит мертвой чья‑то великая душа. Чуть поодаль дорога сваливалась в глубокую яму. По другую ее сторону стояли грузовики с песком. В самом пне роились странные звуки, в его дуплах эхом звучали голоса. Я присел на сук дерева перевести дыхание. И затем, пока духи дороги еще буйствовали во мне, я увидел, как из леса вышел двуногий пес. Он остановился и оглядел меня. Я был так удивлен, увидев пса на двух лапах, что забыл о голоде и боли. Он стоял на левой передней и правой задней лапах, покачиваясь, будто на невидимых костылях. Пес уставился на меня. И потом с тяжелой неизбывной грустью повернулся и поковылял прочь. С изумлением наблюдая за его поступью, я пошел за ним почти из любопытства.

Двуногий пес повел меня через лес. Это был довольно приземистый пес, с напряженным взглядом и затейливым хвостом. По его ушам сновали блохи. Я хотел избавить пса от блох, но сдержал себя и шел за ним, держась на дистанции, пока мы не подошли к вырубке. Я узнал ее. Пес проковылял дальше в лес. Я смотрел, как он уходит, один раз он остановился и посмотрел на меня. Я помахал ему, но пес не понял моего жеста. Он поковылял, одинокий и мужественный пес с печальной мордой, на двух лапах.

Я продолжил путь домой. На опушке леса я увидел Мадам Кото, в руках она держала тарелку с курицей и ямсом. На ее шее больше не было белого ожерелья. Она остановилась у края дороги, посмотрела во все стороны, чтобы быть уверенной, что никто за ней не подсматривает, и предалась страстной молитве. Я наблюдал ее тайную пылкость. Когда она закончила со своими молитвами и песнопениями, то зажгла свечу и поставила ее на тарелку. Рядом со свечой она положила палочку каолина и несколько каури. Затем она распрямилась, поправила платок, осмотрелась по сторонам и поспешила обратно. Я не остановился у ее дорожного подношения. Я пробежал мимо фасада бара. Я бежал домой.


9569561034906962.html
9569615073606236.html
    PR.RU™